Художественные книги и рассказы о нарядах, портных и подобных интересностях

[Qusya]

Один из моих любимых рассказов (извините, что длинный - не могу найти, откуда содрала, чтобы дать ссылку)

 

Мариванна, или повесть о старом манекене

 

 

Глава 1. Вместо вступления.

 

Довольно давно, когда тебя, возможно, еще не было на свете, в городе Ленинграде, на набережной Обводного канала работало знаменитое ателье для новобрачных. Теперь город наш называется Петербург, а ателье давно уже нет, хотя старожилы, наверняка, еще его помнят.
Но сказочное время особенное, правила у него свои – когда захочешь - тогда и вернётся…
Высокое, большое прямоугольное стекло витрины ателье смотрело прямо на Обводный, а за стеклом стояли манекены – три жениха и три невесты в нарядных костюмах и платьях – таких замечательных, что все прохожие, проходя мимо него, поворачивали головы к витрине и так и шли, сталкиваясь, друг с другом, наступая в лужи, извиняясь и ругаясь - но как оторвать глаза от чудесных новобрачных!
Манекены были очень горды собой и своей работой, и даже поговаривают, что по ночам, когда на улицах зажигаются фонари, а в окнах домов гаснет свет, манекены потихоньку выходили из витрины и чинно прогуливались вдоль Обводного. Запоздалые прохожие с удивлением встречали трех странных женихов, ведущих под руку своих невест к Варшавскому вокзалу - молча и степенно, не поворачивая головы. Их, вероятно, принимали за призраков несчастных влюбленных (должно быть, из прошлого века) или за свои видения…Чего только не привидится ночью в Старом Питере, где легенд, пожалуй, хватит на несколько сборников - было бы кому их собирать! Да, эти манекены очень гордились собой! Но, собственно, говоря, Мариванна тоже не жаловалась на свою судьбу.

 

Глава 2. О том, кто такая Мариванна, героиня нашей повести.

 

А Мариванна никогда не стояла в витрине, мало того - даже в салоне ателье, перед глазами посетителей ей тоже представать не полагалось. Стояла она в портновском цеху, в углу у стены, поскольку была обычным рабочим манекеном.
Вы когда-нибудь видели старый рабочий портновский манекен? Этакую « черную тетю» без рук, без ног, без головы - женскую фигуру обтянутую темной материей на поролоне и полом деревянном основании, со стойкой-штырем вместо ног на подставке? Вот такой-то наша Мариванна и была. Без головы и без ног, но, безусловно, дамой фигуристой и стройной - 46 размера, каковой и бывает у большинства счастливых заказчиц ателье для новобрачных.
В плечах Мариванны вечно торчали вколотые портновские булавки - ими прикрепляли к ней лекала и детали еще не готового платья. На нее же мерили и наряды готовые. И когда очередная невеста с восторгом получала свое замечательное, ни с чем несравнимое, для нее одной сотворённое платье, то откуда ей было знать, что Мариванна, в сущности, его уже носила…
Лучшей подругой Мариванны была портниха Ольга. В ателье Ольга считалась замечательной портнихой - каждую вещь шила тщательно, так аккуратно и ровно накладывая строчки и обрабатывая края, что вещи, сшитые ею, можно было надевать хоть наизнанку. Много раз она проверяла, как ляжет плечико, как встанет кокетка, будет ли пышным фонарик рукава, задерживаясь после рабочего дня, и Мариванна всегда без устали подставляла ей свое тряпичное плечо.
Ольга шила свадебные платья десяткам, а может и сотням невест.А своего у неё не имелось. Ни одного. Потому что в её жизни никогда не было свадьбы. Жила она одна и дома её никто не ждал.
Правда, у Ольги имелись подружки – такие же портные и закройщицы из ателье, симпатичные и славные, всегда спешившие – сначала на свидания, потом по домам, к семье. Иные, выйдя замуж и обзаведясь детьми, вообще уходили с работы и только изредка звонили Ольге. И только Мариванна, родное плечо, всегда была на своем месте и никуда не спешила, сколько бы времени - месяцев, лет ни прошло…
А времена, как им и положено, и проходили и менялись. И вот, город снова стал Санкт-Петербургом, как в старину, когда Ольги еще не было на свете. Изменились названия улиц, и сами улицы стали другими. Пропали знакомые с детства горожанам уютные маленькие булочные, мороженицы, кафе-кондитерские, а вместо них возникли яркие вывески на иностранном языке, а если и на русском, то со словами совсем из других языков – «бутик», «супермаркет», «бистро. Так исчезло и ателье на Обводном, уступив свое место новому большому магазину, который, вероятно, находится там и сейчас. Идут мимо него, торопятся , как и прежде, люди… Но если кто и повернет, по старой памяти голову к ярким витринам – то только на миг, на секунду, и продолжает спокойно свой путь.
Ты спросишь – а что же сталось с теми манекенами, нашими знакомыми новобрачными со знаменитой когда-то витрины ателье? Да вероятно то, что бывает со старыми куклами, когда они становятся ненужными для своих выросших хозяев. Да и вообще, со всеми старыми, забытыми и оказавшимися уже бесполезными, вещами. Но только Мариванну эта участь не постигла. Потому что она всё еще была вещью нужной!

 

Глава 3. Новый имидж Старой дамы.

 

Теперь Мариванна жила у Ольги, Ольги Петровны в коммунальной квартире на втором этаже старого дома на Московском проспекте. Ольга Петровна иногда брала работу на дом, когда давние её знакомые заказчики по старой памяти звонили ей. И тогда Мариванна, разумеется, с радостью подставляла ей свое неутомимое плечо. Однако звонков становилось все меньше, и у пенсионерки Ольги Петровны было всё больше и больше свободного времени.
Так она полюбила гулять днём по городу, а ещё ходить по бесплатному пенсионному билету в музеи, где не бывала, пожалуй, со школьных времен… А потом, вечерами, усевшись пить чай за столиком напротив Мариванны, негромко разговаривала с ней - вспоминала прошлое, рассуждала о настоящем. Только о будущем Ольга уже не загадывала, то ли стала бояться, то ли совсем уже разучилась мечтать… А как-то раз, в прекрасном расположении духа, Ольга Петровна заявила:
- Слушай-ка, Мариванна! Дама ты у меня солидная, в годах, а представительности никакой! Давай, подруга, займемся с тобой сегодня твоим внешним видом. Как это сегодня называют? Имиджем!
И Ольга Петровна достала из шкафа своё любимое выходное платье, вишнёвое, мягкого бархата, сшитое к какому-то из юбилеев подругами (и где они теперь?) и почти, почти совершенно не ношенное… Да нет, увы, совсем не потому что слишком его берегла.
- Хорошо же тебе, Мариванна. С фигурой у тебя, как всегда, порядок полный! - бормотала Ольга, натягивая платье на чёрный Мариваннин торс.
- « Эх, к такому платью бы да еще бы голову!» - не обижайся, дорогая, это поэт сказал, Маяковский. А ведь да, кстати, - голову! Голову! - И Ольга Петровна, щёлкнув пальцами, полезла на шкаф, где стояла покрытая пылью, шляпная коробка.
- И как я сразу не додумалась! Ну, Мариванна, держись!
Ольга Петровна, двумя пальцами взяв за краешки полей, извлекла из коробки большую, старомодную шляпу с высокой тульей, узкими полями, кокетливо украшенную цветами из шелка, газа кусочков меха и торжественно водрузила на шею манекена.
Эх, жалко на шляпе не было рта. О, нет, Мариванне вовсе необязательно было рассыпаться в благодарностях! Ей было бы вполне достаточно просто, хотя бы едва, улыбнуться! Эх, видели бы ее сейчас те женихи и невесты с витрины ателье из далекой юности! Были бы на шляпе еще и глаза - растроганные слезы покатились бы сейчас на вишневое платье.
Нет, Мариванна никогда особенно не мечтала стать человеком, как это свойственно, нередко, куклам. Но она ведь и была не куклой, а вещью важной и полезной. Однако в ее «дамском» теле, что вполне естественно, всегда таилась робкая мечта о красоте. Как тосковала она по тем чудесным свадебным нарядам, что надевались на нее, а после вручались очередным невестам! Теперь же у неё есть свой собственный наряд – и платье и шляпа и … И Ольга Петровна, взмахнув рукой как добрая фея, накинула на плечи Мариванны чёрную с бахромой и блестками шаль.
С тех пор, бывало, любопытные прохожие, идущие вечером мимо уже знакомого нам дома по Московскому проспекту, могли наблюдать в освещённом окне занятую чаепитием странную пару: увлечённую беседой милую пожилую женщину в скромном домашнем халатике и восседающую напротив неё величественную даму, в большой нелепой шляпе, закутанную в тяжёлую блестящую шаль.

 

Глава 4. Про питерское облако и неожиданную встречу.

 

Как-то летом появилось в питерском небе маленькое юное белое облачко. Родилось оно в июне и все лето весело порхало над городом, над зелеными скверами, яркими клумбами, нарядными корабликами на темной воде. Да, весело в городе летом – и молодым и старым, и котам и собакам, уткам с утятами в городских парках, воробьям с голубями во дворах и скверах, и всем, всем, всем – даже облаку в городском летнем небе!
Осенью облако повзрослело, но серьёзнее не стало. Да и зачем, если в городе стало еще интереснее - прибавилось красок, движения, кутерьмы! Улетают птицы – прилетают с юга отдыхающие, солнце бледнее, а деревья - ярче. И все снует, летает, кружится - что еще облаку надо!
А к ноябрю весь город изменился - как-то сразу стал скучным, холодным и серым. И облако потяжелело, погрузнело, как толстый дядька в мохнатом пальто, ленивый, ворчливый и хмурый.
«И это я?» - подумало оно как-то утром, увидев свое отражение в мутной поверхности невской воды. « И это ты - тот замечательный веселый летний город?»
И так тоскливо, безнадежно, просто отчаянно стало облаку грустно, что оно расплакалось. Облако ревело - в три ручья, да какое там!- в восемь и десять и в восемь по десять ручьев, - а на город внезапно и шумно обрушился ливень. Холодные, резкие, частые струи заливали черный асфальт, ступеньки набережных и крыши…
И вдруг случилось чудо. Множество ярких разноцветных пятен появилось внизу – как летние цветы, как огромные пестрые листья тут и там они разукрасили город. Оранжевые, красные, полосатые, в горошек – море зонтиков заполонило все.
Ольгу Петровну ливень застал на улице, когда она, не спеша, шла домой из музея. Ольга раскрыла свой старый голубенький зонт и так же неторопливо продолжала путь. Дома, кроме Мариванны, никто её не ждал, и торопиться, в общем, было некуда. Дождь навевал воспоминания… Но что это? Порыв ветра выхватил зонт, закружил, поднял и с силой, как раздавленную бабочку, мокрой голубой тряпицей выбросил на тротуар. Ольга беспомощно взглянула на переломанные спицы и совершенно растерялась.
« Что же мне делать – ведь промокну, заболею! Кто мне поможет? Я - одна, одна...»
И вот уже картинки, что одна другой печальнее мгновенно завертелись в голове…Бедная Ольга совсем уж собралась расплакаться, но тут…
- Позволите составить вам компанию? - большой чёрный зонт, так неожиданно возникший, заботливо закрыл её.
- А я часто встречаю вас в этих местах, - смущённо улыбнулся пожилой мужчина в очках и берете, - но подойти, уж извините, не решался. Меня не затруднит вас проводить, если, конечно, вы не возражаете. Я совсем никуда не спешу…
Удивленное облако вытерло слезы, дождь в городе кончился. Зонты отряхнулись и спрятались, а большой чёрный зонт двигался вдоль Московского проспекта, как будто не желая замечать того, что в нем уже не было абсолютно никакой нужды.Так закончилась история про питерское облако и началась совсем другая – про новую дружбу.

 

Глава 5. Новые друзья и старые легенды.

 

С тех пор, как Игорь Иванович стал заходить на чай к Ольге Петровне, Мариванну перенесли из-за стола на прежнее место - в угол рядом со швейной машинкой. Нет, Мариванна не держала обиды на Ольгу, и Игорь Иванович ей, в общем-то, нравился. Тем более что сам он испытывал при виде Мариванны ну не иначе, как восторг.
-О! - говорил он ей, заходя в комнату Ольги Петровны, и с исключительным почтением кивал в сторону «заслуженной дамы» головой. Правда, потом он всегда почему-то смеялся, а Мариванна думала про себя:
«Ну что же, у человека всегда есть какие-нибудь странности. А, в общем, не так уж и хорошо я понимаю этих людей».
В тот вечер к приходу гостя Ольга Петровна заварила чай с шиповником и листьями смородины. Ах, как хотелось бы добавить -« и вынесла на подносе пышный свежеиспеченный яблочный пирог» - но, увы, пирогов Ольга не пекла и никогда печь не умела. Так уж сложилось у нее, что в прежние годы печь было и некогда, да и не для кого. А для себя одной - ну что это за пироги! Ольга положила на блюдце печенье «Мария», а Игорь Иванович, зайдя по дороге в «Восточные сладости», принес в коробочке рахат-лукум и пастилу, такую, как любила Ольга еще с юности. Её гость и сам, как оказалось, был неравнодушен к пастиле - вот уж, действительно, у них было много, много общего!
За чаем, Игорь Иванович любил рассказывать городские легенды, те, что то и дело рождаются в этом городе и передаются горожанами друг другу. Сам же он, в числе других любителей, их с удовольствием собирал и записывал. Так Ольга Петровна и Мариванна узнали историю о Чижике с Фонтанки, о львах с ограды дачи Безбородко, о тоскующих сфинксах с Университетской набережной, глядящих веками в глаза друг друга, оттого пребывая в счастливом неведении, что не храм египетский стоит за ними, а Академия художеств, и сторожащих ее денно и нощно вместе с пестро-колоритными студентами, так мало похожими на строгих восточных жрецов!
-А что касается призраков старых домов… То это, дорогая Ольга Петровна, совсем отдельная история. Пожалуй, тут и на несколько книг наберётся! Хотя, скажу вам по секрету, в Питере у нас и призраки особые. Ведь домовыми привидениями – духами бывших хозяев дворцов – в Европе никого не удивишь. Да там почти в каждом замке бродят и ищут покоя то лорд – душегуб, то отравительница – леди, то покинутая баронетом юная служанка, утопившаяся тут же, в хозяйском пруду… Каких только историй я не слышал, бывая в Германии, Англии, да и вообще поездив по Европе! Но уверяю вас, Ольга Петровна, у нас и по этой части есть нечто такое, чему подобного я больше не встречал нигде. А слышали ли вы когда-нибудь историю о призраках с улицы? О « привидениях Обводного канала»?
Ольга, до этого момента, слушавшая Игоря Ивановича с заворожённою улыбкой, опершись щекою на руку, – так, как обычно слушают сказочника, внезапно напряглась, подняла голову и сжала накрепко руки в замок. Игорь Иванович же, увлеченный своим рассказом, ничего не замечая, продолжал:
- Да, да, есть очевидцы невероятного явления… Оно правда, не наблюдалось уже лет пятнадцать-двадцать, по причинам неизвестным.
Зато первопричина самого явления как будто бы имеет свое объяснение. Во всяком случае, мне рассказали ее и не раз в виде любопытнейшей, скажу я вам, легенды.

 

Глава 6. Рассказ Игоря Ивановича.

 

А началась эта романтическая история у нас в Петербурге еще при царе - в кругу господ офицеров, с дуэлями, кодексом офицерской чести и настоящей мужской дружбы - что особенно важно.
Служили в одном из полков (то ли в Павловском, то ли в Семёновском) три молодых офицера, знакомых друг с другом с детства. Вместе росли, учились, несли службу – и вот, по молодости, да сгоряча (Игорь Иванович усмехнулся) дали друг другу слово, и жениться - обвенчавшись в один день.
Ну а в жизни с этим всегда бывает сложнее, чем думаешь. Двое друзей невест себе нашли, а вот у третьего всё как-то не заладилось. Пока же он судьбу свою устраивал, двое других, как обещали, ждали, испытывая тем терпение своих ни в чем неповинных невест. Для нас-то это кажется сейчас смешным и несерьёзным (Игорь Иванович пожал плечами), но тогда… Офицерское слово, дружеские узы - все это были не пустые звуки. Времена благородных, понимаете ли. Но, вот уж и этот последний нашел наконец свое счастье, чем осчастливил безмерно и всех остальных. Стали готовиться к свадьбам, выбрали церковь, назначили день, подвенечные платья пошили. И тут бы истории нашей пришел и счастливый финал...…Если б судьбина-злодейка не перепутала карты. В Польше, что была в составе Российской империи, вспыхивают, как тогда бывало, очередные беспорядки. Вот и отправили туда троих друзей вместе с частями царской армии. Отправили приказом - и именно в день их назначенных свадеб! Ну и что было делать?
Обвенчались они в церкви, как должны были, а оттуда, в сопровождении своих молодых жён - прямой дорогой на вокзал. У поезда простились…(Игорь Иванович сделал паузу), а больше жёны их не видели. Что стало с ними и что с их подругами - история умалчивает. Но вот спустя десятки лет стали являться очевидцам три пары в свадебных нарядах, что среди ночи шествуют вдоль набережной Обводного по направлению к вокзалам, снова и снова повторяя прощальный маршрут своей последней встречи - упрямо не желая расставаться навсегда…
Игорь Иванович многозначительно замолчал, и посмотрел на Ольгу Петровну, ожидая её, конечно же, восторженной реакции на свой рассказ. Однако Ольга среагировала по-другому. Она немного помолчала и, словно набравшись мужества, произнесла:
- Это красивая легенда, дорогой Игорь Иванович. Только на самом деле… Всё было не так.
- Как было «на самом деле» мы, конечно, проверить не сможем, и если вы думаете…
- Но я не думаю, я знаю,- сказала Ольга твёрдо. И, не дожидаясь от него вопросов, продолжала:
- Я храню эту тайну уже много лет. А если бы кому и рассказала - то всё равно никто бы не поверил.
Она вздохнула, посмотрела собеседнику в глаза...
- Но вы, Игорь Иванович, вы, - замечательный, умнейший и добрейший человек (он протестующее поднял было руку) вы, вы, в конце концов должны меня понять! Да, я хочу, чтобы сегодня вы узнали мою тайну. Только, пожалуйста, пообещайте выслушать меня без смеха!
Игорь Иванович поспешно обещал и превратился в слух.

 

Глава 7. Тайна портнихи Ольги.

 

Ольга Петровна же, волнуясь, начала.
- Всё дело в том, что я их видела. Я встретила этих троих женихов и невест.
- О! И вы тоже были очевидцем? Это замечательно!
-Да, Игорь Иванович, но поверьте, это совершенно не то, что вы думали. Всё дело в том... Что ведь я их узнала.

- И вы хотите сказать, что это были ваши знакомые? Что всё это мистификация? Но кому и зачем понадобилось разыгрывать горожан? Разве что это были артисты! Артисты?
- Нет, Игорь Иванович, увы,- Ольга Петровна помотала головой.- конечно вам это покажется совсем невероятным, но… Это не артисты.
Это - манекены. Манекены из витрины ателье. Того, в котором я тогда работала. А почему, выходя по ночам, они гуляли вдоль Обводного? Я думаю, они боялись заблудиться и утром не успеть на своё место - вот тогда был бы скандал! Так и ходили всё вокруг да около. А до чего же они были осторожные! Ни разу даже платья не испачкали - я сама проверяла!
Игорь Иванович склонился головой над чашкой, из последних сил удерживая смех. Но Ольге уже было всё равно, она взволнованно и торопливо продолжала.
- Как-то раз я сильно задержалась на работе - так, что кроме меня и спящего ночного сторожа там никого уже и не было. Вот, наконец, я вышла и пешком отправилась домой. Пройдя не меньше полдороги, я обнаружила, что сумочку с ключами по рассеянности, да и конечно от усталости, забыла в ателье! Пришлось, конечно, возвращаться. И вот тогда, не доходя, наверное, десятка метров я увидала их…
Они шли, вернее, двигались, при свете фонарей. Всё это было странно, да... Но удивительно красиво. Поверьте - не остановиться, и не залюбоваться ими было совершенно невозможно. Сперва я тоже принимала их за призраков! Но… Присмотревшись я узнала. Платье. Понимаете, на одной из невест было платье, которое я не могла перепутать ни с чем. Я сама его шила! По эскизам самого модельера Лисовцева( он тогда еще был молодой) и специально для нашей витрины. То было лучшее, моё любимое из платьев! Ну как, как могла я его не узнать?! Что я при этом почувствовала… Сейчас уже не описать. Но у меня ещё хватило сил и здравомыслия, чтоб посмотреть и на нашу витрину.
За стеклом было пусто.
Ольга Петровна помолчала.
- А вот когда закрыли ателье и манекены увезли, то и пропали ваши «призраки». Некому стало ходить - лет пятнадцать уже.
Повисла пауза. Игорь Иванович помешивал ложечкой чай и рассматривал белую скатерть. Ольга вздохнула и сказала медленно и тихо:
-А вы ведь не поверили.
Она встала из-за стола, подошла к окну… За окном был тот же старый город без привидений и чудес. Плечи Ольги Петровны ссутулились и она обняла их руками. В комнате повисла тишина, в застывшем пространстве неспешно кружились пылинки, оседая на скатерть, на выгоревший абажур большого старомодного торшера, на шляпу ничего ещё не понимавшей Мариванны.
Игорь Иванович отодвинул чашку и полным доброты и участия голосом заговорил.
- Я восхищаюсь вами, дорогая Оленька. Я восхищён и взволнован до глубины души.
Ольга обернулась и, вскинув голову, с восторженной надеждой ловила каждое его слово.
- Я восхищаюсь вашим трудолюбием, самоотдачей. Вы ведь столько трудились - всю свою жизнь! Вы шили прекрасные платья, вы самой последней ( подумать только! ) уходили домой… И когда я представил себе, как маленькая, конечно же очень уставшая женщина идет по тёмной ночной улице, при свете тусклых фонарей… Тут и любому другому покажется…
Ольга Петровна перебила:
- И мне показалось! Так Вы не поверили! – её голос дрожал. Но потом стал глухим и спокойным.
-Вы мне не поверили. Да. Даже вы.
Она отвернулась к темноте окна. Был поздний вечер. Вечер, что так хорошо начинался.
Игорь Иванович в растерянности встал, не зная, что ещё сказать… Повисла неловкая пауза. Он беспомощно оглядел всю комнату. И взгляд его остановился на фигуре манекена в тёмном углу.
- Ну что же, Оленька,- вдруг произнес он неожиданно бодрым голосом, - а давайте с вами заключим пари!
Она удивлённо обернулась.
- Насколько я помню по вашим рассказам, вот эта дама - Мариванна, кажется, была коллегой тех самых «живых манекенов». И пребывала в том же самом ателье.
Ольга Петровна кивнула.
-Она ничем не лучше и не хуже их, или других таких же. Но выходить гулять она пока привычки не имеет.
Игорь Иванович развел руками:
- Во всяком случае, нам с вами об этом пока неизвестно. Так вот, как только эта ваша Мариванна решится совершить какой-нибудь такой… Ну скажем так, отчаянный поступок… Ольга Петровна! Я тут же признаю своё поражение и понесу любое наказание, какое только вы сочтёте подходящим для меня.
Ольга молчала. Игорь Иванович взял шляпу, вежливо кивнул обеим дамам и, сказав: «До скорой встречи!», вышел.
Ольга Петровна продолжала стоять у окна… Потом она убрала со стола и также молча и тихо разобрала постель. Она легла спать, в первый раз за последние годы, не пожелав спокойной ночи своей Мариванне. Даже не повернув в ее сторону головы.
В комнате было тихо. Так тихо, что тиканье будильника только усиливало эту вязкую, тягучую тишину. Ольга, наверное, спала. А Мариванна думала. Думала о многом и вспоминала свою долгую жизнь - свою и Ольги. Как много, много раз она подставляла ей свои плечи и как была единственной подругой в одинокие вечера и ночи маленькой трудолюбивой портнихи… И что она теперь? Бесполезная, смешная старая кукла. Не имеющая голоса для слова утешения, не имеющая рук для дружеской поддержки. Ни на что не годная старая вещь!
Но может именно она, (Она!) сейчас последняя надежда Ольги?
И Мариванна поняла, что наступает её звездный час.

 

Глава 8. Звёздная ночь Мариванны.

 

Она вздохнула всей своей тряпичной грудью и попробовала покачаться из стороны в сторону. А затем, передвигаясь на единственной ноге, старая дама неуклюже выступила из своего угла. Никто из соседей Ольги Петровны не был разбужен в эту ночь и не побеспокоен шумом - ведь старый пол коммунальной квартиры изо всех сил старался не скрипеть, а входная дверь бесшумно распахнулась, пропуская Мариванну. Ступеньки старой лестницы как будто подталкивали, мягко пружиня… И вот тяжелая шаль всколыхнулась от влажного ветра. Ее встретил Московский проспект, и ночной гуляющий город не удивился виду странной дамы. Да, этот город давно вообще перестал удивляться!
И Мариванна мужественно двинулась вперед. Дорога вела ее прямо, мимо кафе, магазинов, салонов, сверкающих вывесок…Она сама не знала, куда шла, только за массой впечатлений, сменяемых страхом и радостью, время совершенно потерялось. Она уже не знала, сколько пройдено, когда вдруг неожиданно увидела знакомые места.
Темная полоса Обводного канала рассекала надвое Московский… Слева вдалеке виднелся силуэт шатровой церкви Вознесения Христова, контуры зданий вокзалов, а на другой стороне…Быстро перейдя через мост, старая дама остановилась. О, если бы она умела плакать! Слезы и только они могли бы облегчить сейчас печаль и ноющую боль тоски о прошлом!
Но плакать Мариванна не умела. Она решительно развернулась, оставив за спиной все то, к чему не было больше возврата, и двинулась по набережной вправо. Даже не представляя, куда приведет ее долгая дорога сегодняшней ночи… Возврата домой уже не было, но и страха тоже. Она шла в странном ощущении, что какая-то сила ведет ее, манит вперед, к чему-то… Но к чему? Рузовская улица, Подъездной переулок, Звенигородская, - незнакомые названия тянулись вереницей, а трудная дорога не кончалась.
Незаметно приближалось утро. Мягкий утренний свет, сквозь влажную морось тумана, окутал беглянку и Мариванна, наконец, остановилась. Она обнаружила себя на маленькой улице старого Питера, а недалёко, прямо перед ней, нависнув мощной желто-белой колокольней, возвышался тяжелый казачий собор.
Неловко развернувшись, она пошла было по направлению к нему… И тут-то Мариванна ощутила, что силы уже покидают ее. Из последних усилий, размахивая краями шали, она сделала еще несколько шагов и окончательно замерла. Мариванна стояла у дома №12, под нарядной розовой вывеской, напротив квадратного окна витрины первого этажа… А в витрине, прямо перед нею красовалось чудесное, воздушное, нежнейшего оттенка… свадебное платье!
С Лиговки на улицу Тюшина быстрым шагом свернула двадцатитрехлетняя блондинка Мельникова Светка. Каблуки-шпильки затрудняли ходьбу, а Светка сегодня спешила.В свадебном салоне, где она работала в должности портной, готовилось к сегодняшнему выходу изысканное платье под названием « Натэлла». Натэлла, обтянутая ажурным сливочно-розовым кружевом шантильи, уже трепетала на вешалке за дверью Светкиной портновской мастерской. И Светлана ускорила шаг, на ходу доставая ключи… Вот тут-то она и увидела нечто.
Приглядевшись, Света подумала было о магазине манекенов, что находился тут неподалеку, за углом. Но посмотрев повнимательнее, поняла, что это никак не могло быть оттуда. Ну, разве что если бы тот магазин существовал лет пятьдесят назад. К тому же облик стоящего перед ней старинного ( в ее понимании ) манекена дополнял такой же старомодный нелепый наряд.
Света пожала плечами и собралась пройти мимо… Но непонятное ощущение не дало ей и сдвинуться с места. Она почувствовала вдруг, что манекен, одиноко стоящий на холодной осенней улице перед дверью салона, чего-то ждет. И ждет он это именно от Светы! Как наваждение, почудилось, что шевельнулись кисти и края тяжелой шали ( от ветра?), словно протягиваясь к ней…
Светка постояла, растерянно оглядываясь по сторонам, как бы ища разумное объяснение происходящему с ней в это утро. Ну а потом решительно открыв ключом и распахнув входную дверь, со словами: « Ну что же, заходи, подружка!», обхватила Мариванну поперек и занесла в салон.
…Роскошной кокетке Натэлле было спокойно и уютно на мягких плечах Мариванны, невесомый подол послушно струился меж Светиных пальчиков, а впереди их ожидало еще столько, столько интересного!

Ольга уже не плакала. Она только беспомощно разводила руками,но красные глаза и неподдельно разнесчастный вид поведали ему о многом. Он посмотрел на опустевший угол уютной Ольгиной комнаты, свежие царапины на полу…
- Ну что же, Оленька, выходит и у манекенов в этом городе особая судьба,- Игорь Иванович взял ее руки в свои,- как и у нас с вами.

 

Юлия Шилкина

[Nata_Ni]

Какой чудесный , трогательный рассказ. Спасибо.

[Фиалковая Феечка]

НЕ знаю куда это сунуть.
Модераторы сами решите

Сегодня индпошив в лучшем случае сводится к копированию удачных подиумных идей. А в самом упрощенном варианте - просто вещь по базовой выкройке.

Антон Павлович описывает весьма небогатую даму, супругу врача, которая тем не менее, с помощью своей портнихи проявляет просто чудеса дизайнерского таланта. Думаю, на такие ухищрения пускались многие дамы и портнихам, естественно приходилось соответствовать. То есть каждая портниха была не просто человеком, который умеет пришить рукав в пройму, а еще и дизайнером, кутюрье, пусть и в масштабе своего ограниченного круга клиенток.

отсюда
и вот мне интересно....действительно оно так? действительно ли во времена когда наряд стоил огого, а не 10 баксов за мини платьице, портнихи были более творческими и более высокой квалификации??

[Утро]

http://ru.wikisource.org/wiki/Дневник_одно...ого_(Аверченко)

[Qusya]

Эрик-Эмманюэль Шмитт "Дети Ноя"

 

"Графиня де Сюлли взяла меня за руку и по лестницам, которые взлетали к верхним этажам, повела осматривать вазы, картины и рыцарские доспехи. В ее комнате я обнаружил целую стену, состоявшую из платьев, развешанных на «плечиках». У нас дома, в Скарбеке, мы тоже жили среди костюмов, ниток и тканей.

 

— Ты портниха, как мой папа?

 

Она засмеялась:

 

— Нет. Я покупаю туалеты, которые изготовляют модельеры вроде твоего папы. Ведь они же шьют не для самих себя, а для кого-то, верно?

 

Я кивнул, но не стал говорить графине, что свою одежду она явно выбирала не у нас, потому что у папы я никогда не видел таких красивых нарядов, расшитого бархата, ярких шелков, кружевных манжет и пуговиц, которые сверкали, как настоящие драгоценности."

 

 

 

"Чтобы как-то отвлечь их внимание, отец раскрыл свои чемоданы.

 

— Вот, господин граф, возьмите. Я ведь все равно никогда не смогу с вами расплатиться, а это все, что у меня есть. Мои последние костюмы.

 

И он стал вытаскивать, вместе с вешалками, пиджаки, брюки и жилеты, которые он успел сшить. Он поглаживал их тыльной стороной ладони, обычным своим жестом, которым в лавке демонстрировал качество товара, подчеркивая гибкую мягкость ткани.

 

Я испытал некоторое облегчение при мысли о том, что отец не заходил в комнату графини и ему не пришлось созерцать ее роскошные наряды, иначе он сгорел бы на месте от стыда, осмелившись предложить свою затрапезную продукцию людям со столь изысканными вкусами.

 

— Мне не надо никакой платы, друг мой, — сказал граф.

 

— Нет-нет, прошу вас…

 

— Не обижайте меня. Я действую не из корысти. Пожалуйста, оставьте себе ваши сокровища, они могут вам пригодиться.

 

Этот граф назвал «сокровищами» костюмы, сшитые моим отцом!"

 

 

 

"В глубине комнаты отец возился с чемоданами, с ворчаньем складывая и перекладывая свои костюмы. В промежутке между двумя куплетами маминой песенки я, уже почти засыпая, спросил его:

 

— Папа, ты научишь меня шить?

 

Растерявшись от неожиданности, он медлил с ответом.

 

— Ну да, — настаивал я, — я тоже хочу делать сокровища. Как ты.

 

И тогда, подойдя ко мне, он, обычно столь сдержанный и скупой на ласку, прижал меня к себе и поцеловал.

 

— Я научу тебя всему, что умею сам, Жозеф. И даже тому, чего не умею."

[Amilada]

Esquire UK учредил конкурс на самого стильного британского 'real man' - реального, т.е. обыкновенного мужчину, который не ходит по красным дорожкам и Тома Форда при встрече не обнимает.

 

Жюри в лице дизайнера Пола Смита, модели Дугласа Бута и редактора Esquire Алекса Байлмса отобрали 12 финалистов. Победителем стал 22-летний Дэн Вуд, студент-архитектор из Ливерпуля - за его "талант, изобретательность и умение играть с правилами мужской одежды". Представитель сайта Луиза де Паула отметила, что у Дэна - "истинно британский стиль одежды".

 

Сам победитель о своем стиле отзывается так: "Мне нравится современный, приталенный крой. Но мода не так уж сильно на меня влияет. Я выбираю классические вещи, которые, надеюсь, буду хорошо выглядеть и через 10, 20, 30 лет". Стиляга также упомянул, что страсть к моде в нем разжег его портной Ричи.

[olga kou]

Amilada обратите внимание - тема о литературе а не о репортажах с конкурсов. Ваша ссылка из текста поста удалена как не относящаяся к теме. Ключевое слово в названии темы - "художественная"

[Lenkapenka]

Эмиль Золя "Дамское счастье"

 

особенно ошеломила их последняя витрина.
Шелк, атлас и бархат были представлены здесь во всем разнообразии
переливчатой, вибрирующей гаммы тончайших оттенков: наверху - бархат
густого черного цвета и бархат молочной белизны; ниже - атласные ткани,
розовые, голубые, в причудливых складках, постепенно переходящие в
бледные, бесконечно нежные тона; еще ниже, словно ожив под опытными
пальцами продавца, переливались шелка всех цветов радуги, - отрезы,
свернутые в виде кокард и расположенные красивыми складками, точно на
вздымающейся груди. Каждый мотив, каждая красочная фраза витрины была
отделена от другой как бы приглушенным аккомпанементом - легкой волнистой
лентой кремовых фуляров. А по обеим сторонам витрины высились груды шелка
двух сортов: "Счастье Парижа" и "Золотистая кожа": шелка эти продавались
только здесь и были из ряда вон выдающимся товаром, которому предстояло
произвести переворот в торговле новинками.
- Такой фай и всего по пять шестьдесят! - шептала Дениза, изумленная
"Счастьем Парижа".

 

Каждый раз, когда перечитываю эти описания магазина, аж руки трястись начинают...
Весь текст здесь http://lib.ru/INPROZ/ZOLYA/ladyluck.txt

[kone]

Хочу поделиться своим рассказом на три странички, написанным еще 5-6 лет назад. Писала только для того, что бы записать пока еще живые воспоминания.

 

История одной швейной машины – история России XX века

 

Знойный летний день. Цикады убаюкивающе трещат в пыльной траве, а все станица «Казачья» ждет прибытия очередного поезда. Детвора собралась вокруг железнодорожной насыпи и, прикладывая уши к земле, старается различить, не идет ли уже скорый-почтовый.
Начальник станции в тоске посмотрел на часы, он никак не мог придумать, как помириться со своей женой – гордой и статной казачкой Ксенией. И вина-то его была не большая. Подумаешь, сходил с другими мужиками в трактир и перебрал, ну с кем не бывает.
И было-то это а целую неделю назад. Но Ксения до сих пор не подпускает его к себе. И самое плохое, что сегодня тоже они с мужиками собирались в трактир. Никита Сергеевич (а его только так называли жители станицы) попал в ситуацию «и хочется и колется». Пойдешь – жинка побьет. Ох, побьет. Норов-то у нее крутой. А не пойдешь – мужики засмеют, они и так говорят начальник - не начальник. Надо бы ей какой подарок соорудить. Но вот какой – в этом и был весь вопрос.
Поезд как обычно пришел с 15-ти минутным опозданием. Никита Сергеевич даже раздумывал, не переписать ли расписание или, может быть даже, просто, не перевести ли станционные часы на четверть часа вперед.
Сегодня со скорым-почтовым прибыла семья немцев. Доктор с женой приехали в Москву зимой, в надежде хорошо устроится в богатой России, но работы не было, а теперь с таким трудом он получил должность главного лекаря в одном из маленьких санаториев южного Кавказа и в «Казачьей» им нужно пересесть на пассажирский поезд, который пройдет здесь через час. Чета Вестерманов переезжала на юг всерьез и надолго – в поезд были погружены все их пожитки: бесчисленное количество чемоданов модницы-жены, медицинские инструменты мужа-доктора, ящики с лекарствами, шляпки, коробки, картины и даже швейная машина, которую жена привезла с собой в Россию из Германии.
Никита Сергеевич стоял и смотрел, как они выгружаются. Двое крепких парней, тяжело охнув и просев под тяжестью какой-то тумбочки, с трудом перетаскивали ее от вагона на середину перрона. Любопытные мальчишки собрались вокруг поставленного в центре платформы предмета, пытаясь понять, что же такого тяжелого там внутри. Немка улыбнулась и раскрыла дверцу, вытащила подпорку, откинула верхнюю крышку и, перевернув, вытащила на поверхность то, что было внутри – черный, красивый, приталенный игрушечный паровоз, с одного конца которого торчало зубчатое колесо, соединенное кожаным ремешком с таким же внизу, возле красивой горизонтальной чугунной витой решетки. С другого торца «паровоза» торчала швейная игла, а вместо дымохода была приделана катушка с нитками. Немка, чтобы совсем поразить босоногих мальчишек, села на табурет, подложила под иголку два кусочка ситца в цветочек и поставила свои ножки в чулках и туфельках на чугунную решетку. Даже сквозь толпу восхищенных мальчишек Никита Сергеевич видел, как она начала покачивать ступнями, а кусочки ситца стали продвигаться вперед, иголка при этом ходила вверх-вниз в такт покачивающимся ступням немецкой красавицы, а катушка сверху бешено вертелась.
Никита Сергеевич знал из журналов, которые иногда приходили с почтовыми поездами, что это швейная машина, и даже знал, как она устроена, но никогда не видел прежде этот мудреный аппарат воочию. Н-да, для его Ксении это был бы самый лучший подарок – она ведь шьет, и не только себе. Все пальчики уже исколола, а с машиной раз и готово. Да и журнал с инструкцией, как на ней работать, еще сохранился.
Немного подумав, Никита Сергеевич достал из шкафа лучший парадный форменный сюртук, вышел из будки станционного смотрителя и подошел к доктору. Плохой русский немца и плохой немецкий Никиты Сергеевича не помешали им сторговаться – 110 рублей (больше у Никиты Сергеевича просто не было) и машину забудут погрузить в пассажирский поезд.
Для тех, кто тащил ее после отбытия пассажирского со станции в дом начальника станции, казалось, что почти новенькая Zinger 1904 года выпуска весит все 10 пудов. Но сам начальник пообещал выпивку за его счет сегодня вечером в трактире.
Так в семье начальника станции появилась гордость всей станицы – Швейная Машина. Ксения освоила ее в считанные дни. В машине были ящички с нитками, катушками, шпульками, челноками, и запасными иглами. Туда же помещались пуговицы и крючки, мотки с кружевами и тесемками. К Ксении стали приезжать заказчицы из соседних поместий, и купчихи из недалеких деревень.
В 1913 году родилась долгожданная Танечка. Когда дочурке было 4 годика, грянула революция, почтовые поезда перестали ходить регулярно, на станции почти никого не бывало, Никите Сергеевичу перестали платить жалованье. И Ксения начала шить детские вещи – за еду или небольшое вознаграждение она обшивала ребятню почти со всей станицы и даже из соседнего села Каменское, и ее любимая Zinger работала почти круглосуточно. Танечка начала помогать маме, как только закончила 3 класса деревенской школы. К тому времени гражданская война почти закончилась, ее отца снова назначили начальником станции, а к маме стало поступать непомерное количество заказов – НЭП диктовал свою моду даже вне города. Не справляясь с заказами, мама заказала себе из Ростова новую машину, а Zinger отдала Танечке – ведь та уже умела на ней шить, и ей можно было поручить прострочить лен или ситец.
Таня была необычайна рада такому подарку мамы – ведь ей совсем не хотелось работать в поле – эти новые колхозы – это не для хрупкой болезненной девочки. К своим 16-ти годам Таня славилась своим безупречным вкусом и мастерством исполнения задуманного. Жаль, что революция вычеркнула из речи слово «модистка», Тане так оно нравилось.
Весной 1933 года рядом со станицей расквартировали полк красноармейцев - временно. Армейская часть двигалась в Украину и в ожидании очередного состава, идущего на запад, должна была провести двое суток в Каменском. В честь военных были устроены танцы в доме культуры, и, конечно, любая девушка мечтала потанцевать с каким-нибудь статным офицером. Самым привлекательным по слухам был старший лейтенант Иван Алексеевич. Он был молод и красив. Увидев Татьяну Никитичну (именно такое обращение к ней он пронес через всю свою жизнь) Иван Алексеевич ни минуты не сомневался, что пойдет к ее родителям просить ее руки.
Родители Тани к тому времени уже отчаялись выдать ее заму – 20-ти летняя «старая дева» уже успела отвергнуть почти всех кавалеров не только из станицы или из Каменского, но даже нескольких молодых людей из Ростова. Поэтому горячее желание Танечки сочетаться законным браком как можно скорее со столь замечательной партией очень обрадовало родителей новоявленной невесты. Платье было пошито за одну ночь, а в воскресенье в деревенской церкви состоялось венчание. Венчаться, конечно, уже было не положено, тем более офицеру Красной Армии и тем более дочери начальника станции, партийного большевика. Но у больно крутой нрав был у Ксении, жены Никиты Сергеевича.
Через месяц Никита Сергеевич остановил проходящий мимо и идущий на Украину пассажирский поезд, и Татьяна Никитична отбыла от станции «Казачья» в новую счастливую семейную жизнь. В качестве приданного она везла тридцатилетнюю Zinger, два сундука
тканей и фурнитуры.
Прибыв в расположение части, Татьяна Никитична быстро освоилась среди прочих офицерских жен. Хоть у нее и было только три класса образования и «интеллектуалки» посмеивались над ее казачьим говором, все-таки так, как она одевалась, никто не одевался.
Все жены мужниных начальников страстно искали ее расположения, чтобы Татьяна Никитична и им пошила крепдешиновые платья или все больше входящие в моду брючки.
Карьера Ивана Алексеевича начала заметно продвигаться. К началу Великой Отечественной он обладал званием полковника, красавицей женой и 4-х летним сыном Юрой, последних двух срочно эвакуировали в Таджикистан вместе с Zinger.
Поезд шел через «Казачью» и к Татьяне Никитичне присоединилась баба Ксеня. Там в эвакуации спать приходилось в сарае. Туберкулез, недоедание и дизентерия, царящие в союзной республике, грозили убить и болезненную Татьяну Никитичну и ее малолетнего сына. Горестей добавляло отчужденное поведение местного населения. Далеко не все говорили по-русски, одевались очень странно и все время с любопытством разглядывали издалека. Кроме того, местные женщины все время силой пытались отобрать одежду, сохнущую на солнце после стирки.
Вскоре баба Ксения была вынуждена распаковать Zinger и перешить азиатскую одежду, которой всех снабжали, под свой вкус. Через некоторое время таджички стали просить Татьяну Никитичну и бабу Ксению перешить их азиатские наряды и для них тоже. Zinger
работала круглосуточно – ночью на ней строчила баба Ксеня, а днем Татьяна Никитична. Спали они тоже по очереди. Одежду они меняли на чистые простыни, горячий плов, фрукты и кумыс.
Прошло 4 долгих года прежде чем, баба Ксения вернулась в свою станицу, а отставному генералу, герою Советского Союза Ивану Алексеевичу дали 4-х комнатную квартиру в Алма-Ате. И Татьяна Никитична, Юра и Zinger поехали теперь в Казахстан.
В Казахстане жизнь как-то не складывалась, и семья решила вернуться в Казачью: к Никите Сергеевичу, который все еще работал на станции, и бабе Ксене. Zinger снова встала на свое привычное место в «девичьей» и снова занялась пошивом модных платьев, брюк и пиджаков. У Татьяны Никитичны и Ивана Алексеевича родился еще один сын, Володя.
В скорости Юра закончил школу, поступил в университет в Казани, женился, и на втором курсе у него родился сын Сережа. Жена Юры Аля была его сокурсницей, так что младенца сына отправили в Казачью (которая к тому времени уже вошла в состав Каменского)
к бабушке и дедушке.
Дедушка умер, когда Сереже было 4 года. Татьяна Никитична снова вышла замуж за его сослуживца Алексея и уехала с Володей, маленьким Сережей и Zinger в Грозный к новому мужу. Когда Сереже уже исполнилось 7 лет, Юра с Алей закончили университет, получили работу по распределению в Самаре (тогда он назывался гордым трудно произносимым словом Куйбышев) и как пара молодых специалистов получили там квартиру. Сережу они сразу забрали к себе. Еще через год пришло время поступать в университет Володе, и он выбрал учиться в Куйбышевский Авиационный Институт. Поэтому не удивительно, что когда скончался дед Алексей, Татьяна Никитична и Zinger переехали в Самару.
Именно в Самаре я и познакомилась с Zinger. Мне было 4 года, а ей уже 84. Она стоял в рабочей комнате моей прабабушки Тани, рядом стоял манекен, пару деревянных голов различного размера, а в сундуке хранились бесчисленные сокровища. Второй сундук тоже хранил сокровища, но стоял в доме на даче, и бабушка Таня спала на нем, когда все остальные койки были заняты понаехавшими на лето внуками и внучками.
С 4-х лет каждое лето я сидела тихонько в уголке и смотрела, как бабушка Таня кроит, шьет, посаживает, сажает, подрубает и отглаживает. Каждое лето я втягивалась в шитейный процесс все сильнее и сильнее. Мужчины приходили за сшитыми на заказ шерстяными пиджаками и костюмами, девочки прибегали за свадебными платьями, пожилые дамы забирали свои фетровые шляпки и сумки. А машина была ведь только одна.
Когда мне было 9, я сшила на ней свое первое изделие – плисерованную юбку из темносинего в мелкий белый горошек шелка – у бабушки Тани остался остаток от заказчицы сантиметров 30. Целую неделю я наметывала складки по линейке, еще неделю я сметывала и подметывала и вот, наконец, мне разрешили прострочить! С тех пор каждое лето я привозила домой в Обнинск обновку к школе, а позже и к институту в Москве, сшитую своими руками на моей возлюбленной Zinger под руководством бабушки Тани.
В 2004 году бабушка Таня скончалась и мне были переданы ее сокровища – машина и ткани из сундука. К тому времени моей Zinger исполнилось 100 лет. С тех пор она стоит в углу моей спальни в доме родителей и ждет, когда же мне нужно будет прострочить кожу, замшу или брезент. И вот тогда снимаются с нее горшки с цветами, салфетки, раскрывается дверца, вытаскивается подпорка, откидывается верхняя крышка и, перевернувшись, вытаскивается на поверхность черный, красивый, приталенный игрушечный паровоз, с одного конца которого торчит зубчатое колесо, соединенное кожаным ремешком с таким же внизу, возле красивой горизонтальной чугунной витой решетки. И вот уже очередь моих маленьких племянниц заворожено смотреть, как я, поставив ноги на решетку, начинаю покачивать ступнями, а иголка начинает ходить вверх вниз в такт моим покачиваниям и будущий рюкзак для школы начинает медленно продвигаться вперед.

[SoNya68]

Это надо было на конкурс-даже ком в горле встал.
Это даже не тронуло-просто тихо приложило.Совсем.Столько любви и нежности

[olga kou]

На конкурсе было, в прикрепленном файле, скачивали оч.много но не голосовали - впечатление не складывалось из-за торможения на скороговорках.
Обидно было до слез, но вмешиваться не имели права :(
Ссылку на первоисточник я дала в начале поста, кони написала что тут опубликовали. Когда появится - переведу пост на ее имя, без ее согласия не могу это сделать и пройти мимо не смогла...

 

Надеюсь что автор на башке не дастЪ ))) - сам текст сохранен полностью.

[Lenkapenka]

У меня тоже слезы навернулись-ностальгия... У деда была ножная Зингер, он всю войну провоевал, дошел до Берлина и оттуда ее привез в Сибирь. Дед был известным портным верхней одежды в небольшом городе в Новосибирской области. И Зингер помню, весь железно-кружавчатый, и утюги на углях, и лекала на стенах, и запах овчины и шерсти, и драгоценности-пуговки в шкатулках... Жаль, деда не стало, когда мне всего 15 было, я только начинала свою "швейную карьеру", опыт перенять не успела...

[Ринджел]

Сижу и рыдаю...спасибо за рассказ.

[Zvezdopad]

Рассказ kone был отмечен дипломом на конкурсе, так что, он не остался не замеченным:-)

[Мисс Лу]

Борис Пастернак. "Доктор Живаго" . О мастерской мадам Гишар.
Все оставалось, как при Левицкой. Как очумелые, крутились швейные машины под опускающимися ногами или порхающими руками усталых мастериц. Кто-нибудь тихо шил, сидя на столе и отводя на отлет руку с иглой и длинной ниткой. Пол был усеян лоскутками. Разговаривать приходилось громко, чтобы перекричать стук швейных машин и переливчатые трели Кирилла Модестовича, канарейки в клетке под оконным сводом, тайну прозвища которой унесла с собой в могилу прежняя хозяйка.
В приемной дамы живописной группой окружали стол с журналами. Они стояли, сидели и полуоблокачивались в тех позах, какие видели на картинках, и, рассматривая модели, советовались насчет фасонов. За другим столом на директорском месте сидела помощница Амалии Карловны из старших закройщиц, Фаина Силантьевна Фетисова, костлявая женщина с бородавками в углублениях дряблых щек.
Она держала костяной мундштук с папиросой в пожелтевших зубах, щурила глаз с желтым белком и, выпуская желтую струю дыма ртом и носом, записывала в тетрадку мерки, номера квитанций, адреса и пожелания толпившихся заказчиц.
Амалия Карловна была в мастерской новым и неопытным человеком. Она не чувствовала себя в полном смысле хозяйкою.
Но персонал был честный, на Фетисову можно было положиться.
Тем не менее время было тревожное. Амалия Карловна боялась задумываться о будущем. Отчаяние охватывало ее. Все валилось у нее из рук.
Их часто навещал Комаровский. Когда Виктор Ипполитович проходил через всю мастерскую, направляясь на их половину и мимоходом пугая переодевавшихся франтих, которые скрывались при его появлении за ширмы и оттуда игриво парировали его развязные шутки, мастерицы неодобрительно и насмешливо шептали ему вслед: "Пожаловал", "Ейный", "Амалькина присуха", "Буйвол", "Бабья порча".

 

... Ввиду патриархальных нравов, царивших в мастерской, в ней до последнего времени продолжали работать, несмотря на забастовку. Но вот как-то в холодные, скучные сумерки с улицы позвонили. Вошел кто-то с претензиями и упреками. На парадное потребовали хозяйку. В переднюю унимать страсти вышла Фаина Силантьевна.
— Сюда, девоньки! — вскоре позвала она туда мастериц и по очереди стала всех представлять вошедшему.
Он с каждою отдельно поздоровался за руку прочувствованно и неуклюже и ушел, о чем-то уговорившись с Фетисовой.
Вернувшись в зал, мастерицы стали повязываться шалями и вскидывать руки над головами, продевая их в рукава тесных шубеек.

 

— Что случилось? — спросила подоспевшая Амалия Карловна.

 

— Нас сымают, мадам. Мы забастовали.

 

— Разве я... Что я вам сделала плохого? — Мадам Гишар расплакалась.
— Вы не расстраивайтесь, Амалия Карловна. У нас зла на вас нет, мы очень вами благодарны. Да ведь разговор не об вас и об нас. Так теперь у всех, весь свет. А нешто супротив него возможно?

 

Все разошлись до одной, даже Оля Демина и Фаина Силантьевна, шепнувшая на прощание хозяйке, что инсценирует эту стачку для пользы владелицы и заведения. А та не унималась.

 

— Какая черная неблагодарность! Подумай, как можно ошибаться в людях! Эта девчонка, на которую я потратила столько души! Ну хорошо, допустим, это ребенок. Но эта старая ведьма!
— Поймите, мамочка, они не могут сделать для вас исключения, — утешала ее Лара. — Ни у кого нет озлобления против вас. Наоборот. Все, что происходит сейчас кругом, делается во имя человека, в защиту слабых, на благо женщин и детей. Да, да, не качайте так недоверчиво головой. От этого когда-нибудь будет лучше мне и вам.
Но мать ничего не понимала.
— Вот так всегда, — говорила она, всхлипывая. — Когда мысли и без того путаются, ты ляпнешь что-нибудь такое, что только вылупишь глаза. Мне гадят на голову, и выходит, что это в моих интересах. Нет, верно, правда выжила я из ума.

[Мисс Лу]

Виктория Токарева. "Первая попытка".
...Димычка был врач: ухо, горло, нос, – что с него возьмешь. Основной материально несущей балкой явилась Мара. В ней открылся талант: она шила и брала за шитье большие деньги. Цена явно не соответствовала выпускаемой продукции и превосходила здравый смысл. Однако все строилось на добровольных началах: не хочешь, не плати. А если платишь – значит, дурак. Мара брала деньги за глупость.

 

Дураков во все времена хватает, деньги текли рекой, однако непрестижно. Скажи кому-нибудь «портниха» – засмеют, да и донесут. Мара просила своих заказчиц не называть ее квартиры лифтерше, сидящей внизу, сверлящей всех входящих урочливым глазом. Заказчицы называли соседнюю, пятидесятую квартиру. А Мара сидела в сорок девятой, как подпольщица, строчила и вздрагивала от каждого звонка в дверь. В шестидесятые годы были модны космонавты. Их было мало, все на слуху, как кинозвезды. А портниха – что-то архаичное, несовременное, вроде чеховской белошвейки.

 

Сегодня, в конце восьмидесятых годов, многое изменилось. Космонавтов развелось – всех не упомнишь. А талантливый модельер гремит, как кинозвезда. На глазах меняется понятие престижа. Но это теперь, а тогда...

 

Устав вздрагивать и унижаться, а заодно скопив движимое и недвижимое, Мара забросила шитье и пошла работать на телевидение. Вот уж где человек обезличивается, как в метро. Однако на вопрос: «Чем вы занимаетесь?» – можно ответить: «Ассистент режиссера».

 

Это тебе не портниха. Одно слово «ассистент» чего стоит. Хотя ассистент на телевидении что-то вроде официанта: подай, принеси, поди вон.

 

В этот период жизни я познакомилась с Марой, именно тогда в моей записной книжке было воздвигнуто ее имя.

 

Познакомились мы под Ленинградом, в Комарово. Я и муж поехали отдыхать в Дом творчества по путевке ВТО. Был не сезон, что называется, – неактивный период. В доме пустовали места, и ВТО продавало их нетворческим профессиям, в том числе и нам.

 

Мы с мужем побрели гулять. На расстоянии полукилометра от корпуса ко мне подошла молодая женщина в дорогой шубе до пят, выяснила, отдыхаем ли мы здесь и если да, то нельзя ли посмотреть номер, как он выглядит и стоит ли сюда заезжать. Мне не хотелось возвращаться, но сказать «нет» было невозможно, потому что на ней была дорогая шуба, а на мне синтетическое барахло и еще потому, что она давила. Как-то само собой разумелось, что я должна подчиниться. Я покорно сказала «пожалуйста» и повела незнакомку в свой триста пятнадцатый номер. Там она все оглядела, включая шкафы, открывая их бесцеремонно. Одновременно с этим представилась: ее зовут Мара, а мужа Димычка.

 

Димычка безмолвно пережидал с никаким выражением, время от времени подавал голос:

 

– Мара, пошли...

 

Мы отправились гулять. Димычка ходил рядом, как бы ни при чем, но от него веяло покоем и порядком. Они гармонично смотрелись в паре, как в клоунском альянсе: комик и резонер. Димычка молчал, а Мара постоянно работала: парила, хохотала, блестя нарядными белыми зубами, золотисто-рыжими волосами, самоутверждалась, утверждала себя, свою шубу, свою суть, просто вырабатывала в космос бесполезную энергию. Я догадывалась: она пристала к нам на тропе из-за скуки. Ей было скучно с одним только Димычкой, был нужен зритель. Этим зрителем в данный момент оказалась я – жалкая геологиня, живущая на зарплату, обычная, серийная, тринадцать на дюжину.

 

Вечером, после ужина, они уехали. Мара обещала мне сшить юбку, а взамен потребовала дружбу. Я согласилась. Была в ней какая-то магнетическая власть: не хочешь, не делай. Как семечки: противно, а оторваться не можешь.
Когда они уехали, я сказала:
– В гости звали.
– Это без меня, – коротко отрезал муж.
Мужа она отталкивала, а меня притягивала. В ней была та мера «пре» – превосходства, преступления каких-то норм, в плену которых я существовала, опутанная «неудобно» и «нельзя». Я была элементарна и пресна, как еврейская маца, которую хорошо есть с чем-то острым. Этим острым была для меня Мара.
Влекомая юбкой, обещанной дружбой и потребностью «пре», я созвонилась с Марой и поехала к ней в Ленинград.

 

Она открыла мне дверь. Я вздрогнула, как будто в меня плеснули холодной водой. Мара была совершенно голая. Ее груди глядели безбожно, как купола без крестов. Я ждала, что она смутится, замечется в поисках халата, но Мара стояла спокойно и даже надменно, как в вечернем платье.
– Ты что это голая? – растерялась я.
– Ну и что, – удивилась Мара. – Тело. У тебя другое, что ли?
Я подумала, что в общих чертах то же самое. Смирилась. Шагнула в дом.
Мара пошла в глубь квартиры, унося в перспективу свой голый зад.
– Ты моешься? – догадалась я.
– Я принимаю воздушные ванны. Кожа должна дышать.
Мара принимала воздушные ванны, и то обстоятельство, что пришел посторонний человек, ничего не меняло.

 

Мара села за машинку и стала строчить мне юбку. Подбородок она подвязала жесткой тряпкой. Так подвязывают челюсть у покойников.

 

– А это зачем? – спросила я.

 

– Чтобы второй подбородок не набегал. Голова же вниз.

 

Мара за сорок минут справилась с работой, кинула мне юбку, назвала цену. Цена оказалась на десять рублей выше условленной. Так не делают. Мне стало стыдно за нее, я смутилась и мелко закивала головой – дескать, все в порядке. Расплатившись, я поняла, что на обратную дорогу хватит, а на белье в вагоне нет. Проводник, наверное, удивится.

 

– Молнию сама вошьешь, – сказала Мара. – У меня сейчас нет черной.

 

Значит, она взяла с меня лишнюю десятку за то, что не вшила молнию.
Сеанс воздушных ванн окончился. Мара сняла с лица тряпку, надела японский халат с драконами. Халат был из тончайшего шелка, серебристо-серый, перламутровый.

 

– Ты сама себе сшила? – поразилась я.

 

– Да ты что, это настоящее кимоно, – оскорбилась Мара. – ФирмА.

 

Я поняла: шьет она другим, а на эти деньги покупает себе «фирмУ».

 

...Мара осталась в Ленинграде. Работала на телевидении, подрабатывала дома на машинке. Вернее, наоборот. На швейной машинке она работала, а на телевидении подрабатывала.

 

...Мара позвала плотника Гену. Гена обшил лоджию деревом, утеплил стены и потолок, провел паровое отопление. Образовалась еще одна комната, узкая и длинная, как кусок коридора, но все же комната. Мара поставила туда столик, на столик швейную машинку «Зингер», вдоль стены гладильную доску. И вперед... Этот путь ей был знаком и мил. Шила только тем, кто ей нравился внешне и внутренне. Кидалась в дружбу, приближала вплотную, так что листка бумаги не просунуть, а потом так же в одночасье отшивала, ссорилась. У нее была потребность в конфликте. Бесовское начало так и хлестало в ней. Все-таки она была прописана в аду.

Изменено 15 сентября, 2011 пользователем Мисс Лу

[kone]

ой, что тут тварится
вот так отлучись в отпуск а тут жизнь бьет ключем и все без тебя ))))))

 

всем спасибо за теплые слова и отзывы на мой маленький рассказик

[Мисс Лу]

ЮРИЙ ЛЕВИТАНСКИЙ "Диалог у новогодней ёлки"
Ну просто вдохновляет на шитьё-бытьё!!!)))

- Что происходит на свете?
- А просто зима.
- Просто зима, полагаете Вы?
- Полагаю. Я ведь и сам как умею, следы пролагаю
В ваши уснувшие ранней росою дома.

 

- Что же за всем этим будет?
- А будет январь.
- Будет январь, Вы считаете?
- Да, я считаю. Я ведь давно эту белую книгу читаю,
Этот с картинками вьюги старинный букварь.

 

- Чем же все это окончится?
- Будет апрель.
- Будет апрель, вы уверены?
- Да, я уверен. Я уже слышал и слух этот мною проверен.
Будто бы в роще сегодня звенела свирель.

 

- Что же из этого следует?
- Следует шить...
Шить сарафаны и легкие платья из ситца.
- Вы полагаете, все это будет носиться?
- Я полагаю, что все это следует шить.

 

Следует шить, ибо сколько вьюге не кружить,
Недолговечны ее кабала и опала.
Так разрешите же в честь новогоднего бала
Руку на танец, сударыня, вам предложить.

 

Месяц - серебряный шар со свечою внутри.
И карнавальные маски по кругу, по кругу...
Вальс начинается, давайте ж, сударыня, руку,
И раз, два, три, раз, два, три, раз, два, три...
И раз, два, три, раз, два, три, раз, два, три...

 

Все слышали песню на эти стихи из "Москва слезам не верит " в исполнении Никитиных?))

[Мисс Лу]

У любимой Людмилы Улицкой обнаружилась вдруг пьеса, как видно, довольно известная))) "Мой внук Вениамин". На тему еврейского счастья.

 

Людмила Улицкая
Мой внук Вениамин
пьеса в двух действиях

 

Автор представляет действующих лиц:
ЭСФИРЬ ЛЬВОВНА, под семьдесят, портниха.
«Жестоковыйный народ» – сказано про ее породу. Темперамент полководца, вдохновение, артистизм. Убеждена, что ей дано нечто, в чем отказано всем остальным. Самопожертвованию ее нет границ. Деспотизму – тоже. Автора при столкновении с нею не раз душили порывы с трудом сдерживаемой ярости. И восхищения – тоже. Она – последняя местечковая еврейка.

 

ЕЛИЗАВЕТА ЯКОВЛЕВНА, под семьдесят.
Двоюродная сестра Эсфири Львовны. Бездетная акушерка. Кто не понимает – объясню: это умирающий от жажды разносчик воды. Жертва ее отвергнута. Когда такой человек обижен и оскорблен, он становится Каином. Когда смирен и тих – Елизаветой Яковлевной.

 

СОНЕЧКА, восемнадцать.
Огромные светлые глаза овцы. Овца. Овечка. Идет, куда ведут. Послушна и кротка. Между добром и злом едва ли различает. Обижать таких стыдно и скучно. Она – сосуд. Личности в ней почти нет.

 

ВИТЯ, восемнадцать.
Проходит действительную службу в рядах Советской Армии. Аккуратен, исполнителен. Член комитета ВЛКСМ, выполняет отдельные поручения. Имеет спортивные разряды по лыжам и стрелковому спорту. Проявил себя как хороший товарищ и принципиальный человек. Политически грамотен, морально устойчив.
.............................................................................................................................
"ЕЛИЗАВЕТА. Ну хорошо, садитесь за стол. Сколько можно разговаривать? (Снимает фартук.)

 

ЭСФИРЬ (смотрит на ее блузку). Боже! Кто тебе это пошил? Первый раз вижу, чтобы бейку делали по долевой! По косой, по косой ее делают!

 

ЕЛИЗАВЕТА (смеется). А мне всё равно, хоть по косой, хоть по кривой! Сонечка, попроси свою свекровь, чтобы она тебя никогда не учила шить. Она тебя замучает!

 

СОНЕЧКА. Да? А меня Эсфирь Львовна уже учит. Мне очень нравится.

 

ЭСФИРЬ. Не все же такие безрукие как ты, Лиза. У нас в Бобруйске, Сонечка, испокон веку все евреи были портные. Сплошь портные. И твой дедушка Гирш был портной. А наша бабушка Роза училась в Варшаве в женском ремесленном училище. Она была лучшая мастерица в городе. Она всё знала – золотошвейное дело и белошвейное. А дедушка Натан – он был фрачник. Он ничего не умел – только фраки. Но какие фраки!

 

ЕЛИЗАВЕТА. Расскажи про медаль, Фира.

 

ЭСФИРЬ. Спасибо, а то бы я забыла! Так вот, дедушка Натан шил фраки, и его фрак на Всемирной выставке в Париже получил серебряную медаль. Понимаешь, фрак из Бобруйска получил в Париже серебряную медаль! Когда дедушке сообщили, он очень удивился: почему не золотую? А дальше дело было так: чтобы получить эту медаль, надо было прислать лекала – выкройки, значит, и расчеты! (Смеется.) Это анекдот! Дело в том, что дедушка никогда не имел выкроек. Больше того, он снимал мерку тремя веревочками. Он даже никогда ничего не записывал, делал на веревочке узелки, и этого ему было достаточно. И фраки его сидели так, что люди приезжали из Минска и даже из Вильно.

 

СОНЕЧКА. А медаль?

 

ЭСФИРЬ. Он ее не получил. Потому что не умел делать эти расчеты. А что толку? Я умею. Но фрак пошить никогда в жизни не возьмусь.

 

ЕЛИЗАВЕТА. Фира, неужели ты не можешь пошить фрак? Ты же все можешь!

 

ЭСФИРЬ. Фрак не могу. Шляпки, скорняжное дело – это пожалуйста. Больше того, я даже могу шить обувь, мне приходилось. Когда имеешь хорошие колодки, это не такое уж сложное дело. Но фрак – нет!

 

ЕЛИЗАВЕТА. А меня в детстве учили, учили, и из меня совершенно ничего не вышло. Про меня бабушка Роза так и говорила: а эта будет строчить на машинке. Хуже ругательства у нее не было!

 

СОНЕЧКА. То есть как?

 

ЕЛИЗАВЕТА. Только на руках! Она никаких машинок не признавала. И она чудеса выделывала!
Сейчас я покажу! (Лезет в шкаф, достает старуютряпку, разглаживает.) Вот, Сонечка, посмотри, это подкладка от маминого пальто. Бабушка Роза сшила это пальто, когда мама выходила замуж за папу. Мама была ее любимая невестка. Вот, она сшила пальто и вышила подкладку незабудками. У нее был вкус! (Расправляет ткань.) Она была настоящий художник! Всё выцвело. На таком бледно-оливковом фоне – незабудки с лепестками, это просто необыкновенно. Мама мне подарила это пальто в день моего шестнадцатилетия. Оно было совсем как новенькое. И, между прочим, Сонечка, Фира была единственная из всех внучек, кто унаследовал ее талант.

 

ЭСФИРЬ. Да, это так.

 

ЕЛИЗАВЕТА. И характер – тоже! (Смотрит на Эсфирь заговорщицки.) Если бабушке Розе что-нибудь втемяшится – из-под земли достанет!"

 

------------------------------------------------------------------------------------
------------------------------------------------------------------------------------
"СОНЕЧКА. Эсфирь Львовна сказала, что я должна взять у вас тот кусочек подкладки, на котором незабудки.

 

ЕЛИЗАВЕТА. Да, она у меня спрашивала, но я не поняла, какие незабудки.

 

СОНЕЧКА. Ну, помните, вы показывали кусок вышивки, подкладку от пальто вашей мамы?

 

ЕЛИЗАВЕТА. Господи, да зачем ей?

 

СОНЕЧКА. Эсфирь Львовна хочет сделать мне такую вышивку на свадебном платье...

 

Елизавета достает из шкафа кусок подкладки.

 

ЕЛИЗАВЕТА. Возьми, пожалуйста. Мне казалось, что это давно уже вышло из моды.

 

СОНЕЧКА. Я тоже так думаю. Но Эсфирь Львовна говорит, что хорошая работа из моды не выходит.

 

ЕЛИЗАВЕТА. А сама-то что думаешь, Сонечка?

 

СОНЕЧКА. Ничего. Все, что мне сшила Эсфирь Львовна, очень красиво, это правда."

 

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
"ЭСФИРЬ (громким шепотом). Приехал вчера, поздно вечером. Сонечка, конечно, очень нервничала, даже плакала, между нами говоря. Накануне она мне сказала: «Эсфирь Львовна, он не приедет!» Конечно, она обиделась: он уехал на следующий день после того, как подали заявление, и приехал через два месяца, и ни разу не написал, только несколько раз звонил по телефону.
Слушай дальше, Лиза! Он преподнес ей букет, просто царский, необыкновенный букет. Гвоздики, пятьдесят штук, шикарные, я сама купила на Центральном рынке. Соня его встречает, я пошила ей твидовый костюм, на плечиках. Только что я такой Люсе Гурченко сшила, со скошенными плечиками. Туфли «Саламандра» я купила у одной нашей артистки, серые. В общем, можешь мне поверить, Лиза, как она выглядела..."
-----------------------------------------------------------------------------------------
"...Да, я еще забыла тебе сказать – я решила, что это белое платье с незабудками для загса не годится. Для загса нужен костюм. Платье – это на вечер, для ресторана. А для загса я пошила костюм, тоже белый, но в другом роде. Ночь сидела, только что закончила. Я сделала такую «фирму», что сам Кристиан Диор не отличит. А если отличит, то лопнет от зависти! По моде? Нет, не по моде, это по позабудущей моде!

 

Отворяется дверь ванной, выходит Сонечка в халате.

 

СОНЕЧКА. Доброе утро, Эсфирь Львовна.

 

ЭСФИРЬ. Доброе утро, доченька. (В трубку.) Ну вот, Сонечка уже вышла, сейчас пойдем примерять. Так ты не опаздывай, Лиза! (Вешает трубку.) Ну, Сонечка, надевай!

 

Сонечка надевает костюм.

 

Ну, видишь, как сидит! (Кричит.) Лёва! Лёва! Иди, посмотри, какой костюм!

 

СОНЕЧКА. Как красиво! Обалдеть! (Целует Эсфирь Львовну.) У меня за всю жизнь не было столько красивых вещей!

 

ЭСФИРЬ. А, это все мелочи! Не это в жизни главное! Когда столько теряешь, сколько теряли мы, понимаешь цену вещам. Цена этому всему – тьфу! (Задумывается.) Но хорошую шубу я бы тебе все же купила... "
-----------------------------------------------------------------------------------------
"Всю жизнь я на него положила! Ты же помнишь, Лиза, как было трудно. Ни на один день я не отдавала его в садик. Я была заведующей костюмерной мастерской – и я ушла на сдельщину, и сидела с ним, и шила по ночам"
-----------------------------------------------------------------------------------------

 

"В квартире у Эсфири Львовны. Эсфирь Львовна и Сонечка шьют.

 

ЭСФИРЬ. В нашем деле, доченька, главное – душевный покой. Конечно, можно пошить юбку, блузку, даже пальто так, без особого настроения, но эта белошвейная работа – только с настроением! Если нет душевного покоя, лучше занимайся чем-нибудь другим. (Берет из рук Сони что-то маленькое, беленькое.) Больше того тебе скажу, бывает, сядешь за работу нервная, злая, без настроения, немного посидишь – и все само собой делается хорошо. Это надо все распороть, доченька. Перетянула.

 

СОНЕЧКА. Да я уже два раза порола. По-моему, ничего.

 

ЭСФИРЬ. Тогда возьми в работу что-нибудь другое, а это оставь, я сама сделаю.

 

СОНЕЧКА. Нет, я сама.

 

ЭСФИРЬ. Я, например, никогда не делала батистовых распашонок. Батист – это для двухлетней девочки можно пошить платье. Но для грудных детей – никогда. Понимаешь, батист плохо впитывает. Только если взять старый, ношеный, тогда он подходящий. (Смотрит на Соню внимательно.) Вообще, должна тебе сказать – ты будешь шить, будешь. Есть такие люди, которых вообще научить нельзя. У нас в цеху было двенадцать человек. Так шили трое – Елена Рубеновна, из бывших благородных, я тебе про нее рассказывала, Нина Тягунова и я. Остальные шить не умели. То есть в конце концов с горем пополам они пришивали рукавчик к лифу, но это была не работа, а ерунда."

[Мисс Лу]

Счастье снимается через голову...

 

Аглая Паюшина

 

Счастье снимается через голову,
На ночь, и вешается на стул.
Так и ныряешь бессчастно-голая
В темноту.

 

Утром натянешь, не долго думая,
Счастье нательное и пошла,
Ходишь и лыбишься, дура дурою –
Боль по швам.
24.03.12

[Утро]

Безрукая портниха шьет костюмы для цирка Запашных

 

Ставшая инвалидом после страшной аварии, молодая женщина создает настоящие произведения искусства одной рукой.

 

36-летняя Анна Перепелкина – известная цирковая швея. Каждая ее работа уникальна.

 

За десятилетнюю карьеру портниха принарядила многих звезд. В костюмах от Перепелкиной на арене блистают даже знаменитые укротители тигров – братья Запашные.

 

Одной правой

 

Глядя на шикарные, расшитые золотом и пайетками костюмы циркачей, трудно поверить, что все они выполнены безрукой мастерицей. 14 лет назад в страшной аварии Анне оторвало левую руку. К тому времени она уже была известной портнихой в родном Ижевске, побеждала в конкурсах модельеров, устраивала показы, выполняла с тканью работу любой сложности. Кажется, она родилась с ножницами и выкройками в руках: с детства наряжала кукол в платья ручной работы. И когда пришло время выбирать профессию и поступать в вуз, сомнений не было – только на дизайнера!

 

Сразу после поступления у Анны начались горячие деньки. Ее талант к шитью и дизайну быстро стал очевиден для заказчиков. Отбоя от клиентов просто не было. Параллельно она занялась дизайном квартир и работала в ателье. И тут – авария, больница, ампутация и – безысходность… Немного придя в себя, Аня решила: на карьере поставлен крест. Ей было всего 22 года: возраст взял верх над депрессией, а врожденный талант – над недугом. Как известно, портниху кормят руки, но, если нет двух, почему бы не научиться обходиться одной? Аня выработала свою технологию шитья: левый локоть помогает держать ткань, в то время как правая рука пришивает пайетки, делает стежки, рисует эскизы…

 

Вскоре знакомая гимнастка попросила Анну сшить ей костюм для выступления. И это было началом после конца.

 

Навеяно Коэльо

 

- После того как я сделала первый цирковой наряд, заказы посыпались один за другим, – рассказывает портниха. – Слухи обо мне разошлись по «сарафанному радио». Дошло до того, что времени на работу в ателье не осталось и я полностью посвятила себя работе с цирковыми артистами.

 

За прошедшие годы Анна успела поработать со многим цирковыми звездами и объездить всю Россию. Она не гастролирует с артистами, а, когда есть работа, приезжает в город сама. Ни деньги, ни статус коллектива не являются решающим фактором их совместного сотрудничества.

 

- Я буду работать с человеком, если он мне интересен. Деньги, конечно, для меня не на последнем месте, но если изначально не лежит душа к заказчику, я лучше не возьмусь, – признается умелица. – Ведь в каждую работу – от эскиза до последнего шва – я вкладываю частицу своей души.

 

В год Анна шьет примерно 60 костюмов. В среднем на один цирковой наряд уходит от недели до двух. Идеи для нарядов Аня черпает в картинах Айвазовского, книгах Стокера и Коэльо, а иногда даже во снах.

 

Ткани, которые могут летать

 

По технике шитья самыми сложными мастерица считает костюмы воздушных акробатов.

 

- Гимнасты часто выбирают тянущиеся ткани, не всегда пригодные для швейной машины, тогда приходится шить вручную или менять ткань, – говорит Анна Перепелкина. – Под куполом цирка, на большой высоте, акробат беззащитен, поэтому я особо тщательно продумываю детали для таких нарядов. Они ни в коем случае не должны за что-то зацепиться!

 

Для братьев Запашных и их коллектива Анна сшила около 20 костюмов. По ее словам, работать с ними было легко и интересно.

 

- Эдгард и Аскольд дали мне полную свободу в работе. При выборе идеи костюмов для них я ориентировалась на их характер. Они ведь совсем разные, – улыбается Анна. – Аскольд более домашний и спокойный, а Эдгард – взрывной, любит тусовки.

 

Работая с братьями, женщина поставила свой личный рекорд. Для коллектива Запашных за месяц она сшила 16 костюмов!

 

- Я спала по три часа в сутки и почти не выходила из мастерской. Но это все мелочи, – улыбается модистка. – Главное для меня было не подвести людей и сделать работу в срок.

[Утро]

Портной и царь | сказка |

 

Жил царь, жадный и жестокий.Однажды он приказал созвать во дворец всех портных, ткачей, вышивальщиков и сказал им: - Слушайте, мастера! Что согревает нас в холодные зимние ночи? Одеяло. Что укрывает нас от зноя? Одеяло. Скажу коротко: человек без одеяла - что конь без седла. Так вот: кто сошьёт одеяло точно по нашему царскому росту, получит в награду руку нашей дочери, царевны Рачии Огнеглазой и полцарства в придачу. Но тот, кто принесёт слишком длинное или слишком короткое одеяло, станет нашим рабом. Мы всё сказали, о люди, и наше царское слово дороже золота, крепче алмаза.
Ткачи, портные и вышивальщики принялись за работу. Одни из них стегали одеяла на вате и на пуху, мягкие и тёплые, как шерсть горной козы; другие ткали одеяла из сверкающих шёлковых нитей, лёгкие, как облако; третьи, растянув на пяльцах бархат, вышивали по нему золотом и серебром тончайшие узоры. Они украшали одеяла яркими кистями, обшивали мехом и подбивали парчой. Но ни один из них не мог угодить царю.
Если ему приносили длинное одеяло, он нарочно накрывался им не вдоль, а поперёк и ворчал:
- Гляди, твоё куцее одеяло не покрывает даже моих ног!
Если же одеяло было коротким, он сжимался в комок и кричал на весь дворец:
- Глупый, ты сшил одеяло на великана. Не видишь, я тону в его складках!
И никто не смел перечить царю.
Тысячи несчастных, проклиная судьбу, становились рабами жадного царя. Закованные в цепи, они работали день и ночь в глубине горных пещер, не видя солнца и не зная отдыха.
Слух о злодеяниях царя дошёл до одного портного. Этот портной был стар, беден и хром. Он ходил опираясь на палку и никогда не помышлял о царевне Рачии Огнеглазой. Но у старого портного было доброе сердце. Он сказал своей жене:
- Клянусь папахой, или я умру или выручу этих несчастных. Пусть будет, что будет!
Из обрезков ситца он сшил одеяло точно по росту царя, взял на дорогу горсть чортана - сухого творога - и пошёл во дворец, опираясь на свою суковатую палку.
В горах, где гуляют тучи и сверкает вечный снег на вершинах, ястребиным гнездом высился царский замок, окружённый зубчатыми стенами, укреплённый бойницами и украшенный изображениями каменного вишапа - дракона, разевающего свою страшную пасть.
Портной смело подошёл к окованным железом воротам и попросил доложить о себе царю.
Царские слуги взглянули на лоскутное одеяло и подняли портного на смех:
- На что ты надеешься, хромой безумец! Царь и глядеть не станет на твои лохмотья!
- Я надеюсь на верного помощника, с которым много лет не расстаюсь, - ответил, усмехаясь, портной.
Слуги не поняли его слов, но, помня строгий приказ, ввели портного в покои царя.
Царь взглянул на портного и поморщился, потому что портной был стар, худ и хром. От такого работника нельзя было ждать большой прибыли. Но он не захотел при слугах нарушить своего царского слова и сказал:
- Вах!.. Хвалился ишак конём стать, да уши помешали? Самые искусные мастера не сумели сшить одеяла по моему росту, а этот нищий оборванец надеется угодить мне? . .
- Не было бы ишака, пришлось бы коню возить на себе хворост, - ответил портной. - Примерь моё одеяло, о царь, и пусть я потеряю папаху, если оно не придётся тебе точно по мерке.
- Накройте меня ветошью, которую этот урод осмеливается называть одеялом, - приказал царь.
Царские слуги накинули на царя одеяло, и оно покрыло его с головы до ног.
Но царь в один миг перевернул одеяло поперёк, и все увидели, что царские ноги в алых бархатных туфлях торчат наружу.
- Наденьте на этого безумца собачий ошейник и посадите его на цепь посреди двора? - сказал царь. - Пусть он по ночам пугает лаем летучих мышей?..
Услышав слова царя, слуги стали смеяться над бедным портным.
- Умный человек смеётся после всех, - сказал мастер и ударил царя по ногам своей суковатой палкой.
Царь взвыл, как буйвол, и спрятал ноги под одеяло, а слуги так и замерли с открытыми ртами, поражённые дерзостью портного.
- Немедленно казните дерзкого? - крикнул царь.
- О царь, - остановил его портной, - одеяло-то пришлось тебе точно по росту, а я слышал, что твоё царское слово дороже золота, крепче алмаза.
Крик гнева застрял у царя в горле; он вспомнил старую поговорку: “Кто обманул сегодня, - тому не поверят завтра”. Дрожа от бессильной злобы, царь ответил:
- Ты прав, портной. Моё слово дороже золота, крепче алмаза. Я отдам тебе полцарства и царевну Рачию, но только в том случае, если ты поклянёшься молчать о том, что ударил царя.
- О царь! - ответил портной. - Мне не нужно царства, и я не достоин даже глядеть на Рачию Огнеглазую. Выпусти из горных пещер несчастных рабов, и я уйду, отвешивая тебе низкие поклоны.
Попав в капкан, лисица сама себе отгрызает лапу. Вместе с портным пришлось царю отпустить всех рабов, да ещё пожелать им добра на дорогу.

[Александринка]

Вчера прислали мне ссылочку на дамский роман про трудовые будни Ателье и их мечты о своей марке и собственной коллекции. Прочитала за день на одном дыхании...
http://tatuiro.ru/?cat=50&paged=5

 

Вступление и первая глава в самом низу страницы, вот так блог распределяет написанное раньше/позже, ссылки "Раньше" и "Позже" тоже в самом низу страницы. Каждую главку приходится открывать отдельно.

[тетя Клепа]

если говорить о книгах,то моя любимая это Эмиль Золя "Дамское счастье"там говорится о магазине дамского платья ,после этой книги я заболела корсетами ,лентами и прочими дамскими радостями

[Sintia]

Мне очень нравится книга
Юрия Перова
"Прекрасная толстушка"
О девушке портнихе и ее жизни